Неточные совпадения
Этот аскетизм в отношении к
мысли и к идейному
творчеству одинаково утверждался у нас и с точки зрения религиозной и с точки зрения материалистической.
В России с самых противоположных точек зрения проповедуется аскетическое воздержание от идейного
творчества, от жизни
мысли, переходящей пределы утилитарно нужного для целей социальных, моральных или религиозных.
Самоценность
мысли отрицалась, свобода идейного
творчества бралась под подозрение то с точки зрения социально-революционной, то с точки зрения религиозно-охранительной.
И вот что самое важное: в «коллективистичную» эпоху происходит не только социализация и коллективизация экономической и политической жизни, но и совести,
мысли,
творчества, экстериоризации совести, т. е. перенесение ее из глубины человека, как духовного существа, вовне, на коллектив, обладающий авторитарными органами.
Наша «передовая» интеллигенция безнадежно отстает от движения европейской
мысли, от все более и более усложняющегося и утончающегося философского и научного
творчества.
Преклонение перед органической народной мудростью всегда парализовало
мысль в России и пресекало идейное
творчество, которое личность берет на свою ответственность.
В середине же царит старая инертность
мысли, нет инициативы в
творчестве идей, клочья старого мира
мысли влачат жалкое существование.
Его увлекал процесс писанья, как процесс неумышленного
творчества, где перед его глазами, пестрым узором, неслись его собственные
мысли, ощущения, образы. Листки эти, однако, мешали ему забыть Веру, чего он искренно хотел, и питали страсть, то есть воображение.
«Спором об атеизме» завершается ранний, так называемый «иенский период» философского
творчества Фихте.] и Гегеля, которые одинаково низводят религию с принадлежащего ей места и отдают в подчинение этике [Мораль и религия образуют абсолютное единство: обе устремлены к сверхъестественному, первая — через образ действий, вторая — через образ
мыслей…
В книге «Тихие думы» (М., 1918) Булгаков углубил эту
мысль: «В многоэтажном, искусственном и сложном
творчестве Соловьева только поэзии принадлежит безусловная подлинность, так что и философию его можно и даже должно поверять поэзией» (с. 72).
Творчество Достоевского в русской
мысли 1881–1931 годов.
Что бы он ни делал, какую бы он ни имел цель и
мысль в своем
творчестве, он выражает, волею или неволею, какие-нибудь стихии народного характера и выражает их глубже и яснее, чем сама история народа.
В центре моей
мысли всегда стояли проблемы свободы, личности,
творчества, проблемы зла и теодицеи, то есть, в сущности, одна проблема — проблема человека, его назначения, оправдания его
творчества.
С. Булгаков в своей книге «Свет невечерний» признал демонический, человекобожеский характер моей
мысли о
творчестве.
Иванов, который не сочувствовал моим
мыслям, но относился вообще сочувственно к чужому
творчеству.
Тогда я уже боролся с тоталитаризмом во имя свободы
мысли и
творчества.
Необычайно дерзновенна
мысль, что Бог нуждается в человеке, в ответе человека, в
творчестве человека.
В мире
творчества все интереснее, значительнее, оригинальнее, глубже, чем в действительной жизни, чем в истории или в
мысли рефлексий и отражений.
Мои
мысли о несотворенной свободе, о Божьей нужде в человеческом
творчестве, об объективации, о верховенстве личности и ее трагическом конфликте с миропорядком и обществом отпугивали и плохо понимались.
Впоследствии я написал книги, которые формально я ставлю выше, в которых
мысль была более развита и более последовательна, терминология была более точна, но в книге «Смысл
творчества» я поднялся до высшей точки творческого горения.
За это мне прощали «гностические», как любили говорить, уклоны моей религиозной философии, мои недостаточно ортодоксальные
мысли о свободе и
творчестве человека.
Между тем, мне приходилось действовать в среде духовно чуждой, враждебной к философской
мысли, свободе, духовному
творчеству, социальной справедливости, всему, что я ценил и чему служил.
Но в «Смысле
творчества» я уже выразил основную для меня
мысль, что
творчество есть
творчество из ничего, то есть из свободы.
Для моей философской
мысли было еще очень существенно противоположение рождения и
творчества.
Это открытие очень преувеличили и признали почти законом, что в своей
мысли и своем
творчестве человек всегда скрывает себя и что нужно думать о нем обратное тому, что он сам о себе говорит.
Но это мешало моему положительному
творчеству, а иногда искажало мою
мысль и делало меня несправедливым.
Критики приписывали мне нелепую
мысль, что
творчество человека не нуждается в материи, в материалах мира.
У меня родилось много
мыслей о
творчестве Ренессанса.
Это стесняет свободу моей
мысли, ослабляется
творчество.
Когда я ближе познакомился с современной католической и протестантской
мыслью, то я был поражен, до чего моя проблема
творчества им чужда, чужда и вообще проблематика русской
мысли.
Уже в своей книге «Смысл
творчества», совсем по-иному, чем Н. Федоров, и независимо от него, я высказал
мысли о творчески-активном понимании Апокалипсиса.
Для уяснения моей
мысли очень важно понять, что для меня
творчество человека не есть требование человека и право его, а есть требование Бога от человека и обязанность человека.
В русской христианской
мысли XIX в. — в учении о свободе Хомякова, в учении о Богочеловечестве Вл. Соловьева, во всем
творчестве Достоевского, в его гениальной диалектике о свободе, в замечательной антропологии Несмелова, в вере Н. Федорова в воскрешающую активность человека приоткрывалось что-то новое о человеке.
Жуирный, вивёрский склад венской культурной публики не выказывал никаких высших потребностей ни по философским вопросам, ни по религиозным, ни по эстетическим, ни по научным. По всем этим сферам
мысли, работы и
творчества значились профессора и разные специалисты. Но их надо было отыскивать. Они составляли особый мирок, который совсем почти не влиял на общее течение столичной культурности, на вкусы и увлечения большой публики.
Тогда только и проявился во всех сферах
мысли,
творчества и общественного движения антагонизм двух поколений, какого русская жизнь до того еще не видывала.
Средние века не есть эпоха варварства и тьмы; этот старый взгляд давно уже оставлен культурными историками, наоборот, это эпоха великого напряжения духа, великого томления по абсолютному, неустанной работы
мысли, это эпоха культурная и творческая, но не дневного
творчества, а ночной культуры.
Все признают, что философия переживает тяжелый кризис, что философствующая
мысль зашла в тупик, что для философии наступила эпоха эпигонства и упадка, что
творчество философское иссякает.
У вас остается
мысль, воображение, память,
творчество — ведь и с этим можно жить.
Миссией русского
творчества и
мысли было обнаружение исключительного человеколюбия, сострадания и жалости.
Отсюда вытекают субъективные права человеческой личности — свобода совести, свобода
мысли, свобода
творчества, достоинство всякого человека как свободного духа, как образа и подобия Божьего.
Совершенное разложение личности, т. е. единства и цельности «я», мы видим в
творчестве Пруста. «Я» разлагается на элементы, ощущения и
мысли, образ и подобие Божье погибает, все погружается в душевную паутину.
Между тем как оно всегда имеет тенденцию требовать от
мысли, от
творчества, от духовной жизни приспособления к себе (теократия, абсолютная монархия, тайная диктатура денег в лжедемократии, якобинство, коммунизм, фашизм).
Философия эта, по духу своему не творческая и не активная, а послушная и приспособленная, не допускает
мысли о том, что греховно-ограниченное состояние человеческой природы, для которой невозможно
творчество бытия, может быть преодолено, что разрыв субъекта и объекта не вечен.
Всякая попытка со стороны тварного существа создать существо, лицо ведет лишь к созданию автомата, мертвого механизма [Гениальный роман Вилье де Лиль-Адана «L’Eve future», насыщенный глубокими
мыслями, изобличает демоническую природу
творчества существа, в котором организм подменяется механизмом.
Романтическая творческая тоска глубоко связана с христианским чувством жизни, с христианской потусторонностью [Интересные
мысли о романтизме и классицизме можно найти в книжке Жуссэна «Романтизм и эволюция
творчества», написанной в духе философии Бергсона.
Сама
мысль о таких наставлениях в
творчестве звучит дико, оскорбительна для слуха.
И Бергсон и Джемс как будто бы не видят, что понятия дискурсивной, рационалистической
мысли суть приспособления к данному состоянию мира, а не
творчество.
Именно у русских писателей с особенной остротой ставилась проблема об оправдании человеческого
творчества и культуры и подверглась сомнению оправданность культуры, как это было и в течениях русской социальной
мысли.
Но учение, обосновывающее тоталитарную доктрину, охватывающую всю полноту жизни — не только политику и экономику, но и
мысль, и сознание, и все
творчество культуры, — может быть лишь предметом веры.
Но на вершинах своей
мысли и
творчества она пережила кризис гуманизма острее, чем на Западе.